[ae]

не знаю, может, это я урод породы со слабой энергетикой, а вокруг меня все такие анриал гайз, которые въебут себе пятнадцать часов за день, обнимут березку, лягут в асану, выпьют беленькой, а наутро как огурчик, и так семь лет кряду, но мне в таком режиме становится худо уже на третьей неделе, на березки и асаны меня физически не хватает, батарейка садится по нулям и, как говорит бореалис, я забываю, зачем люди расчесываются. поэтому в периоды напряженного въебывания я ложусь в постель и лежу, как людмила марковна, с маской на лице, выключенным телефоном и задернутыми шторами несколько суток кряду: скажем, за эти выходные я вылезала из постели только для того, чтобы закинуться говнобутербродом и покопать семейные могилы в прямом смысле этого слова.

бабушка стучала палочкой по раскрошенному камню на могиле богом и родней забытого иврейского профессора и с какой-то деловитой оживленностью говорила:
- какое хорошее местечко, надо же! стоит прикупить.

как кто-то сказал замировской, бабушка – это лучшее, во что может превратиться человек.

в выдергивании сныти и раскладывании яблок вдоль памятника есть что-то язычески-медитативное; возвращаешься мимо череды ухоженных столетних польских могил со свежими цветами и думаешь – мне б таких детей, это и есть квитэссенция отношения: тебя уже нет, но тебе еще должны.

людей, которые что-то должны, не осталось вовсе, все формы взаимодействия рано или поздно укладываются в .jpg с томом йорком в кипе – я всем должен, йобаный стыд! – сама идея долженствования превращается в оксюморон, все стали «легкие люди» с ритуальными обнюхиваниями и поддержками из обязательной программы. человек, которому ты не можешь ответь «ауменя» в ответ на его горесть – не твой человек, забудь о нем, на чем еще зиждиться дружбе, как не на обмене винными парами и проблемами, которые взаимовыдыхаются [не на интересах же хаха]. а тут-то начинается самое сложное: представить человека в твоей жизни через несколько лет, сможешь ли ты без него? а сейчас он обнимает тебя, говорит, как ты прекрасна, как ужасен этот мир, сим победиши, обнимает снова, а у тебя в голове картинки, как в lolarennt: год, два, пять, себя – худо-бедно, его – нет даже близко, и, видно, таким могильным холодом от твоего прозрения веет, что все идут в прихожую и сосредоточенно метят в голенища нетвердыми носками, вот сейчас затянем кушак и уйдем, а пока они покачиваются, поправляя шарфы и обшлаги, ты даже можешь прикинуть, уйдем после чего, и блядь, до чего же страшно пускать кого-то, зная, что он все равно уйдет, какой бы хорошей ты ему ни казалась сейчас – пока тянется к тебе засиженными вином губами, пока вам всем удобно друг от друга.
и от этого всего уже невозможно раздавать людям какие-то светски-эмоциональные пряники вроде тесных объятий, восторгов и я-тебя-люблю по любому поводу, хотя бы потому что ты их не любишь, а они – тебя, и когда себе честно в этом признаешься, становится намного легче, пусть и не так легко, если бы ты по-настоящему кого-то любил.

в периодах интенсивного въебывания есть что-то от бритвы оккама: наступает момент, когда ты поднимаешь голову и вдруг осознаешь, что занимаешься хуйней в каком-то глобальном, практически буддистском понимании, этот путь ведет в никуда, пусть на обочине растут цветы, но они тоже аболютно, совершенно лишние, и суета вот эта, и рефлексии, и что-обо-мне-скажут, и ах-как-было-хорошо-в-2004; в голове что-то щелкает, становится на свои места, и ты говоришь себе с практически материнским гордым спокойствием – ну вот, сейчас доделаешь этот кусок, съешь вкусное яблоко и поедешь с цветами к деду, он был клевый, он покупал тебе раковые шейки, он тебя очень любил.