в москве  купила себе молескинец, который замировская тут же испещрила развивающими играми (помоги уточкам встретиться)  и зловещими предсказаниями (здесь у читающего наступает истощение), и теперь я пишу в него текущие диариуши: московский дневничок, женский дневничок, кабачный, рабочий, удутый  и музыкальный, продолжение следует (говорить о том, что происходит, себе и руками,  успокаивает, вязать-то так и не научилась ). сидя в поезде и подпирая стол коленкой, я старательно переписывала  отрывки из “русской жизни” — жизнеписания лузеров, грустные стихи воденникова, нет, нет. вчера в молескинце появились и мои грустные стихи:

вся королевская конница

вся королевская рать

не может кузмицкую веру

не может кузмицкую веру

не может кузмицкую веру

вообще.

через какое-то время развал никогда, по сути, не существовавшей системы наберет критическую массу, и диван, сгорбившийся от годами заметаемого мусора, рванет и схлопнется, зажевав створками того, кто в нем окажется. желания исполняются в искореженно-перверсивной форме, самые дрянные сценарии проигрываются прилежно, как нанятые, спокойствие подменяется замыканием, а здоровый долбоебический авантюризм — отсутствием действий вообще.  состояние как в фильме про ограбление космобанка: стоишь в банке, нашпигованном невидимыми лучами, а перед тобой уже двух напарников в спагетти настрогало, может, и хуй с ним, с этим миллионом? 

тяжелый, нескончаемый год, при этом пролетевший как одна неделя, замкнулся бесснежным декабрем, внутри тот же парализующий ужас, что и вначале, только ставший уже привычным  и равнодушным, как инородный организм, вшитый за дурные деньги: сердечный иплантант, искусственная почка,  пластиковый сустав, ну, что там еще вставляют in case of emergency, он почти уже и не чувствуется, но чудеса перестают происходить напрочь;  хоть внешне ты выглядишь точно так же, и политкорректные одноклассники кричат тебе – пошли играть в футбол! но со спины тебя обнимает кто-то взрослый и беспощадный и ласково говорит — ты же помнишь, что тебе нельзя — да? вздыхаешь ты.

да.

я очень пыталась вести себя хорошо в этом году, у меня нихуя не получилось, дорогие итоги, подведите меня уже до конца.

ребята, мне очень приятно и все такое, что спустя четыре месяца после того, как бложец практически зачах, меня находят жутко приятные люди, читают и пр., но мне очень не хочется вас разочаровывать, потому что это место, как уже указывалось ранее, идеальная нора для гормональных выплесков. записи тут будут появляться, но основная часть все-таки транслируется здесь: http://kemlivaja.livejournal.com. там все как минимум оптимистичней.

окей, положим,  секс остался идеальным [плюс родинки минус вес запах в сухом остатке, а-можно-я-буду-спать-с-ним-во-рту], за единственным исключением: сейчас, когда ты нависаешь на вытянутых руках, в том месте, где раньше долго смотрел в глаза и  говорил “я тебя люблю”, повисает пауза,  которую теперь нужно чем-то заполнять, но нужно ли, вот в чем штука, кажется, это и называется “теперь все по-другому”, но при всем этом ты всегда сможешь войти в это тело как к себе домой, и вот это меня пугает по-настоящему

количество съедаемой пищи обратно пропорционально количеству выкуриваемых сигарет , демисезон, уютная жежешечка  снова переходит в рубрику “гыгыгы и футбол”,  а тут мы с девочками традиционно будем умазываться розовыми соплями и говорить, что единственная штука, которая  сейчас нас всех спасет, это зарыться в пах лицом и накрыться одеялом.

о, а сейчас я сделаю вид, что меня Утомили Расспросами, и выкачу faq

1. да, я буду продолжать писать в игнорамус, потому что это идеальная нора для гормональных лытдыбров.
2. нет, это была Не Истерика, это было несколько странно оформившееся желание ограничить территорию.
3. да, в жж я буду класть те посты, которые посчитаю нужным.
4. да, это тешит мое эго.
5. нет, у меня все хорошо.
6. да, я правда нихуя не найс, извините, если для кого удар.
7. спасибо, я тоже.

но это все полная ерунда; в последний раз, когда я болела по-взрослому, меня как-то угораздило влюбиться,  и без того не самое интеллектуальное чувство совсем уж нелепо смотрелось среди скомканных бумажных платков, уколов и продлеваний больничного в промозглой поликлинике, но тогда темнело рано и не становилось так обидно, если выглянуть в окно, вот, пожалуй, и вся разница: теплые светлые вечера и ни одного человека, которому хотелось бы позвонить и сказать вот так запросто – слушай, пошли в парк, а потом в кино, и купим мне ткань на платье, я по тебе соскучилась, как только поправлюсь, так и пойдем, хорошо?  вообще, кажется, это первая болезнь, в которой я не влюблена, но это все полная ерунда.

не знаю, может, это я урод породы со слабой энергетикой, а вокруг меня все такие анриал гайз, которые въебут себе пятнадцать часов за день, обнимут березку, лягут в асану, выпьют беленькой, а наутро как огурчик, и так семь лет кряду, но мне в таком режиме становится худо уже на третьей неделе, на березки и асаны меня физически не хватает, батарейка садится по нулям и, как говорит бореалис, я забываю, зачем люди расчесываются. поэтому в периоды напряженного въебывания я ложусь в постель и лежу, как людмила марковна, с маской на лице, выключенным телефоном и задернутыми шторами несколько суток кряду: скажем, за эти выходные я вылезала из постели только для того, чтобы закинуться говнобутербродом и покопать семейные могилы в прямом смысле этого слова.

бабушка стучала палочкой по раскрошенному камню на могиле богом и родней забытого иврейского профессора и с какой-то деловитой оживленностью говорила:
- какое хорошее местечко, надо же! стоит прикупить.

как кто-то сказал замировской, бабушка – это лучшее, во что может превратиться человек.

в выдергивании сныти и раскладывании яблок вдоль памятника есть что-то язычески-медитативное; возвращаешься мимо череды ухоженных столетних польских могил со свежими цветами и думаешь – мне б таких детей, это и есть квитэссенция отношения: тебя уже нет, но тебе еще должны.

людей, которые что-то должны, не осталось вовсе, все формы взаимодействия рано или поздно укладываются в .jpg с томом йорком в кипе – я всем должен, йобаный стыд! – сама идея долженствования превращается в оксюморон, все стали “легкие люди” с ритуальными обнюхиваниями и поддержками из обязательной программы. человек, которому ты не можешь ответь “ауменя” в ответ на его горесть – не твой человек, забудь о нем, на чем еще зиждиться дружбе, как не на обмене винными парами и проблемами, которые взаимовыдыхаются [не на интересах же хаха]. а тут-то начинается самое сложное: представить человека в твоей жизни через несколько лет, сможешь ли ты без него? а сейчас он обнимает тебя, говорит, как ты прекрасна, как ужасен этот мир, сим победиши, обнимает снова, а у тебя в голове картинки, как в lolarennt: год, два, пять, себя – худо-бедно, его – нет даже близко, и, видно, таким могильным холодом от твоего прозрения веет, что все идут в прихожую и сосредоточенно метят в голенища нетвердыми носками, вот сейчас затянем кушак и уйдем, а пока они покачиваются, поправляя шарфы и обшлаги, ты даже можешь прикинуть, уйдем после чего, и блядь, до чего же страшно пускать кого-то, зная, что он все равно уйдет, какой бы хорошей ты ему ни казалась сейчас – пока тянется к тебе засиженными вином губами, пока вам всем удобно друг от друга.
и от этого всего уже невозможно раздавать людям какие-то светски-эмоциональные пряники вроде тесных объятий, восторгов и я-тебя-люблю по любому поводу, хотя бы потому что ты их не любишь, а они – тебя, и когда себе честно в этом признаешься, становится намного легче, пусть и не так легко, если бы ты по-настоящему кого-то любил.

в периодах интенсивного въебывания есть что-то от бритвы оккама: наступает момент, когда ты поднимаешь голову и вдруг осознаешь, что занимаешься хуйней в каком-то глобальном, практически буддистском понимании, этот путь ведет в никуда, пусть на обочине растут цветы, но они тоже аболютно, совершенно лишние, и суета вот эта, и рефлексии, и что-обо-мне-скажут, и ах-как-было-хорошо-в-2004; в голове что-то щелкает, становится на свои места, и ты говоришь себе с практически материнским гордым спокойствием – ну вот, сейчас доделаешь этот кусок, съешь вкусное яблоко и поедешь с цветами к деду, он был клевый, он покупал тебе раковые шейки, он тебя очень любил.

и это было приятно вспомнить.

я смотрела на аню, которая сидела тут, на этом нелепом диванчике, в черном платье, чулках, розе вокруг голени и фарфоровой коже, инородно-роскошную, неуместную, как золотой зуб во рту у бомжа, и думала, господи, через какой ад она прошла, чтобы нам, сукам, было красиво.

если когда-нибудь меня спросят, чем я занималась, когда мне было двадцать два, я честно  отвечу, что целыми днями долбила в аутлук письма вроде ‘please send me new variants asap thnx in advance br’, ‘поменяй лицензию’ или там ’сумма согласована’. мои лучшие годы, ояебу.

если не сдохну за следующие две недели, то обязательно подарю себе те туфли из честера.

в жж меня listed почти шесть сотен человек. здесь – 35. я абсолютно не представляю, кто эти люди. но прекрасны они даже не поэтому.

нет, я не жалуюсь. я хвастаюсь.